Джон Ревалд, "История импрессионизма"

1872-1874. Послевоенные годы. Первая групповая выставка (1847 г.) и происхождение термина "импрессионизм".
(продолжение)

История повторялась: как и в 1863 году, многие художники предпочли не выставляться вместе с отвергнутыми, чтоб не навлечь на себя неприятностей. В один момент даже стоял вопрос о том, чтобы в подражание официальному Салону присудить медали лучшим среди отклоненных произведений, но этот проект быстро отпал, так как он не вызвал энтузиазма у выставлявшихся художников. Выставка, которая была размещена в бараках позади Дворца промышленности, имела такой успех, что в конце месяца, увеличившаяся за счет новых поступлений, она была переведена в более просторные помещения. Публика наводняла залы, критики посвящали длинные статьи отвергнутым художникам (произведения Ренуара были комментированы скорее в благожелательном духе), но в целом это событие не способствовало большой либеральности жюри официального Салона.

Если что-либо могло окончательно восстановить друзей против участи в Салоне, то именно успех "Доброго бокала" Мане. Становилось все очевиднее, что жюри не имеет никаких намерений стать более либеральным и только известный компромисс с традицией может открыть молодым художникам двери Салона. Меньше, чем когда-либо, они были склонны пойти на такой компромисс или писать "приглаженные" картины специально для жюри, будучи в остальном верными своим убеждениям. Следовательно, им оставалось лишь отказаться от всяких попыток выставляться в Салоне. Однако тогда им нужно было искать другой путь, чтобы познакомить публику со своими работами.

По-видимому, это Моне в 1873 году снова выдвинул идею, которую они лелеяли с Базилем еще в 1867 году, - организовать групповую выставку на свои средства. В мае 1873 года Поль Алексис объявил в статье, на которую его, без сомнения, вдохновили друзья-живописцы, что "корпорация художников, как всякая другая корпорация, чрезвычайно заинтересована в немедленном создании своей профессиональной организации" и в устройстве независимых выставок. Алексис даже сделал намек на проект, некогда обсуждавшийся в кафе Гербуа. Моне немедленно ответил ему: "Группа художников, собравшихся у меня, с удовольствием прочла статью, опубликованную в "L'Avenir National". Мы счастливы видеть вас защищающим наши идеи, и мы надеемся, что "L'Avenir National" поддержит нас, как вы это утверждаете, когда сообщество, которое мы сейчас организуем, будет окончательно сформировано".

Публикуя это письмо, Алексис указал в одной заметке, что "многие художники, весьма достойные" уже присоединилсь к Моне, и назвал среди других Писсарро, Йонкинда, Сислея, Белиара, Амана Готье и Гийомена, прибавив: "Эти художники, из коих многие уже выставлялись, принадлежат к той группе натуралистов, которая стремится изображать природу и жизнь во всей ее полноте и реальности. Но их ассоциация не будет стройным хором. Они хотят объединить свои интересы, но не методы; они надеются, что к ним примкнут все подлинные художники-труженики". Казалось, не было причин предполагать, что такая попытка не привлечет внимания публики, так как друзья понемногу нашли ряд коллекционеров, и цены на их произведения поднимались (Моне получил от 1000 до 1500 франков за свои ранние картины, Писсарро - по 500 за последние).

Когда в начале 1874 года директор большого парижского магазина Ошеде продал на аукционе некоторые работы Писсарро, Сислея, Моне и Дега, цены на них также были сравнительно высокими. Но в то время как художники считали это доводом в пользу устройства групповой выставки, Дюре держался противоположной точки зрения и посоветовал Писсарро не участвовать в ней.

"Вам осталось сделать один шаг, - писал Дюре Писсарро в феврале 1874 года, - а именно - познакомить публику со своими произведениями и сделать так, чтобы их принимали все торговцы и любители. Для этой цели существует только аукцион в отеле Друо и большая выставка во Дворце промышленности (там, где происходили выставки Салона). Сейчас вы располагаете группой любителей и коллекционеров, которые вас поддерживают и приобретают ваши картины; ваше имя знакомо художникам, критикам и интересующейся искусством публике. Но вам надо сделать еще один рывок и приобрести широкую известность. Вы не достигнете этого групповыми выставками. Публика не ходит на такие выставки, пойдет лишь тот же круг художников и почитателей, которые уже вас знают. Распродажа Ошеде принесла вам больше пользы и продвинула вас дальше, чем это сделали бы все отдельные выставки, какие только можно вообразить. Она представила вас широкой и смешанной публике. Я убедительно прошу вас: закрепите положение, выставившись в этом году в Салоне. Учтите настроение в этом году, теперь ваше имя уже известно, вам не откажут. Кроме того, вы можете послать три картины - из трех одна или две, безусловно, будут приняты. В числе сорока тысяч человек, которые, я полагаю, посещают Салон, вас увидят человек пятьдесят торговцев, любителей и критиков; ведь ни в каком другом случае они не увидят и не откроют вас. Даже если вы добьетесь только этого, и то достаточно. Но вы добьетесь большего, потому что сейчас вы на особом положении, вы член группы, о которой спорят и которую, хотя и с оговорками, начинают принимать.

Умоляю вас, выберите картины, имеющие сюжет, что-либо похожее на композицию, картины, которые не слишком свежо написаны и более "сделаны"... Умоляю вас выставляться. Вы должны завоевать успех, нашуметь, привлечь критику, стать лицом к лицу с широкой публикой, вы не сможете добиться этого нигде, кроме Салона".

Но Писсарро предпочел не послушаться этого совета. Вместо того он усиленно поддерживал план Моне - устроить отдельную групповую выставку. Возможно, он руководствовался чисто практическими соображениями, потому что в начале 1874 года Дюран-Рюэль внезапно был вынужден прекратить какие бы то ни было покупки картин.

Необычайной силы бум в торговле и промышленности Франции, наступивший вскоре после опустошительной войны, которым омжно объяснить высокие цены на картины, приобретаемые на различных аукционах, в 1873 году неожиданно сменился глубокой депрессией.

Кроме того, попытки Дюран-Рюэля продать произведения молодых художников не только встретились с огромными препятствиями, но и подорвали его авторитет у многих коллекционеров, которые отказались разделить его восхищение и даже сочли его сумасшедшим. Постоянное увеличение запаса непроданных картин привело его к серьезным финансовым затруднениям, и ему пришлось продать с убытком несколько лучших картин Барбизонской школы, для того чтобы выполнить свои обязательства. В этих обстоятельствах он вынужден был временно отказаться от художников Батиньольской группы, хотя ему и удалось убедить певца Фора купить несколько их полотен.

После двух лет стабильности, оказавшись снова в неопределенном положении, друзья были вдвойне заинтересованы в апелляции к широкой публике, надеясь, что такая манифестация поможет им завоевать больший престиж, чем участие в Салоне. Кроме того, такая выставка позволила бы каждому из них показать более трех картин, разрешенных в Салоне.

Поэтому план Моне был хорошо встречен его товарищами, но практически формирование группы было сопряжено с различными осложениями, поскольку у каждого из художников существовало свое особое мнение по поводу того, как должна быть организована выставка. Прежнее намерение привлечь к участию в выставке представителей старшего поколения, таких, как Коро, Курбе (ныне высланного в Швейцарию), Добиньи и других, видимо, отпало, возможно потому, что некоторые из этих художников не хотели больше объединяться с Батиньольской группой. Кроме того, сами члены группы не желали принимать каждого встречного, как об этом предупреждала заметка Поля Алексиса.

Первые разногласия возникли, когда Дега выразил опасение, что выставку могут счесть протестом со стороны "отверженных", хотя друзья и решили не посылать своих картин в Салон и открыть свою выставку на две недели раньше открытия официальной. Берта Моризо, картины которой всегда принимались в Салон, мужественно согласилась принять это положение и, присоединившись к другим, решила больше не посылать работ на рассмотрение жюри. Дега, однако, не изменил своего мнения. Он настаивал, чтобы друзья привлекли к участию в выставке как можно больше художников, предпочтительно таких, которые выставлялись в Салоне, для того чтобы все это предпрятие не носило чересчур революционного характера. Другие доказывали, что выставка, ограниченная членами их группы, будет более единой и сильнее подчеркнет своеобразный характер их творчества. На это Дега возражал, что они сделают себя менее уязвимыми и повысят свои шансы на благосклонный прием, если объединятся с художниками, чьи тенденции не кажутся такими вызывающими в глазах широкой публики.

На этом основании остальные члены группы подозревали, что дега, не разделявший безоговорочно их взглядов на изучение природы, не хотел объединяться с ними, не будучи уверенным, что рядом будут стоять и какие-то другие имена. Если в конечном счете точка зрения Дега и взяла верх, то из одних лишь практических соображений, так как при большом числе выставляющихся автоматически снижалась сумма, которую должен был внести каждый участник выставки.

Писсарро настаивал на организации кооператива и предлагал в качестве образца устав профессиональной организации булочников, который он изучал в понтуазе и читал своим друзьям. К этому уставу он добавлял свои правила, в которых с избытком фигурировали всевозможные ограничения и взыскания. Но Ренуар, испытывавший ужас перед административными правилами, сумел добиться того, что предложение это отклонили. Было просто решено, что каждый художник будет вносить в общий фонд одну десятую часть дохода от возможной продажи картин.

Писсарро также предложил систему, имеющую своей целью дать каждому равные шансы на хорошее место и, таким образом, исключить почти неизбежную борьбу вокруг развески картин. Место каждой картины должно было определяться жребием, если только участники выставки не предпочтут решать вопрос голосованием. Для того чтобы экспозиция была более гармоничной, пошли на компромисс: картины прежде всегд классифицировать по величине и только потом жребий решал, где они будут повешены.

После того как эти вопросы были решены, друзьям оставалось только обеспечить помещение для своей выставки. Такое помещение представилось в виде мастерских, только что оставленных фотографом Надаром, который, по свидетельству Моне, передал им его бесплатно. Мастерские находились на втором этаже здания на углу улицы Дону и бульвара Капуцинок, в самом центре Парижа. Это был ряд больших комнат с красновато-коричневыми стенами, на которые свет падал сбоку, как в жилом помещении. Широкая лестница вела в эти галереи прямо с бульвара Капуцинок. Местоположение выставки надоумило Дега, все еще стремящегося придать этой затее "нейтральный характер", предложить, чтобы группа называлась "Капуцинка" (настурция) и использовать этот цветок в качестве эмблемы на афишах выставки. Но это не было принято. Ренуар тоже был против определенного названия выставки. "Я боялся, - объяснял он впоследствии, - что, если мы назовем себя "некоторые" или "определенные", критики тотчас же заговорят о "новой школе".

В результате было решено, что группа будет называться "Анонимное общество художников, живописцев, скульпторов, граверов и пр.".

Вот тогда-то среди инициаторов началась активная кампания по подбору участников выставки. Занимались этим Моне, Ренуар, Сислей, Писсарро, Дега и Берта Моризо. Как и следовало ожидать, Дега привлек наибольшее число участников. Среди прочих он убедил присоединиться к группе своих друзей Лепика, Левера и Руара, а также уговорил итальянского художника де Ниттиса, общего друга его и Мане. Он даже настаивал, чтобы де Ниттис прислал одну из своих основных работ, и добавлял: "Поскольку вы выставляетесь в Салоне, люди неосведомленные не смогут уже говорить, что мы представляем собой выставку отверженных".

Дега также попытался убедить Тиссо и Легро, окончательно обосновавшегося в Лондоне, присоединиться к своим прежним товарищам. "Ну-ка, мой дорогой Тиссо, без колебаний, без отказов. Нужно, чтобы вы участвовали в выставке на бульваре. Это будет полезно и нам, и вам. Вы покажетесь в Париже тем людям, которые говорят, что вы покинули этот город. Мане упрямится и хочет держаться отдельно; он еще об этом пожалеет. Я вчера видел, как устроено помещение, обивка и освещение. Это не хуже, чем на любой выставке. Вот и Эннер (выбранный в жюри второго тура) хочет выставляться с нами. Я в волнении, работаю над этим делом энергично и, как мне кажется, с успехом. В журналах уже появляется нечто большее, чем простые сообщения о выставке, и если они еще не рискуют дать статью на целую колонку, то, кажется, все же начинают вдохновляться. Реалистическое течение уже не имеет надобности бороться с другими. Оно есть, оно существует, и оно должно быть показано отдельно. Должен существовать Салон реализма. Мане этого не понимает. Право, я решительно считаю его скорее тщеславным, чем умным.

Выставляйте. Оставайтесь со своей страной и со своими друзьями. Клянусь вам, дело подвигается и начинает иметь успех даже раньше, чем я ожидал".

Затем Дега добавляет: "Я еще не писал Легро. Постарайтесь его увидеть и уговорить. На него полностью рассчитывают. Он должен внести 60 франков. Нужная сумма почти собрана.

В общем, все считают, что наша затея - хорошая штука, правильно, просто и, в сущности, мужественно задуманная. Может быть, мы, как говорится, делаем черную работу, но будущее за нас".

Писсарро пригласил белиара, Гийомена и Сезанна, но, видимо, ему не без труда удалось добиться согласия всех остальных на участие Сезанна, так как они боялись, что публика будет оскорблена его полотнами.

Но Писсарро так убежденно защищал его, что Сезанн в конце концов был допущен, несмотря на то что Дега и даже Моне отнеслись к этому не слишком одобрительно. Против Гийомена тоже был ряд возражений.

Из старшего поколения к группе присоединился только Буден, несомненно по просьбе Моне. Вопрос о Йонкинде даже не стоял, хотя Алексис объявил о его участии. Всего набралось двадцать девять участников выставки, когда в последний момент, по совету критика Бюрти, к группе решил присоединиться Бракмон. Дега Немедленно написал ему:

"Бюрти сообщил мне, что вчера убедил вас выступить вместе с нами, дорогой мой Бракмон, и что вы хотите встретиться для переговоров. Во-первых, мы открываемся 15-го (апреля). Поэтому надо торопиться. Вам следует представить ваши вещи 5-го или 7-го, или даже чуть позже, но так, чтобы мы успели выпустить каталог к открытию. Места у нас достаточно (бульвар Капуцинок, бывшее ателье Надара) и расположение исключительное и т.п. и т.п... Я предлагаю встретиться прямо на месте. Там вы все сами увидите, а потом, если в этом еще будет необходимость, мы сможем все обсудить. В вашем лице мы получаем великолепное пополнение. Поверьте, ваше участие для нас и радостно, и крайне важно. (Мане, подстрекаемый Фантеном, пока не сдается, но решение его, кажется, еще нельзя считать окончательным.)".

Хотя Дега до последней минуты надеялся, что Мане присоединится к группе, автор "Доброго бокала", видимо, не имел такого намерения. Когда его пригласили участвовать, он заявил: "Я никогда не буду выставляться вместе с господином Сезанном". Но более основательными были те же доводы, которые приводил Дюре, пытаясь убедить Писсарро: только участие в Салоне может дать подлинное признание. Мане держался того же мнения.

Ссылаясь на недавний успех "Доброго бокала", он снова и снова твердил Ренуару и Моне: "Почему вы не остаетесь со мной? Вы ведь великолепно видите, что я на правильном пути". А Дега он говорил: "Выставляйся с нами, и ты получишь почетное упоминание".

Особенно он уговаривал не выставляться вместе с группой Берту Моризо, но его усилия были напрасны.

Фантен, по тем же причинам, что и Мане, не захотел выставляться вместе со своими бывшими товарищами, так же поступили Легро и Тиссо, несмотря на настояния Дега. Эннер под конец тоже отказался; отказался и Гийме, который тоже предпочитал успех в Салоне проявлению независимости. Коро, между прочим, одобрил решение Гийме и сказал ему: "Мой маленький Антуан, вы очень хорошо сделали, что сбежали из этой банды".

"Банда" собрала для выставки сто шестьдесят пять работ. Из них Сезанн дал три-два пейзажа Овера и свою "Новую Олимпию", Дега - десять картин, рисунков и пастелей, изображающих скачки, танцовщиц и прачек, Гийомен - три пейзажа, Моне пять картин и среди них одну под названием "Впечатление. Восход солнца" ("Impression"), несколько своих ранних работ и семь пастельных этюдов. Берта Моризо выставила девять картин, акварели и пастели, Писсарро - пять пейзажей, Ренуар - шесть полотен, включавших его "Ложу" и "Балерину", написанные в 1873 году, и одну пастель, Сислей - пять пейзажей. Остальные сто четырнадцать работ принадлежали другим художникам. Это были : Астрюк (критик, который иногда занимался скульптурой и живописью), Аттендю, Белиар, Буден, Бракмон, Брандон, Бюро, Кальс, Колен, Дебра, Латуш, Лепик, Лепин, Левер, Мейер, де Молен, Мюло-Дюриваж, де Ниттис, А.Оттен, Л.Оттен, Робер и Руар".

Брат Ренуара Эдмон занялся изданием каталога. У него было много трудностей с Дега, который не был готов до последней минуты. Моне, наоборот, прислал слишком много картин, и они приводили в отчаяние Эдмона Ренуара монотонностью своих названий: "Вход в деревню", "Выход из деревни", "Утро в деревне"... Когда Эдмон Ренуар взбунтовался, Моне спокойно сказал ему: "Поставьте - "Впечатление".

Моне сам позднее объяснял, что послал холст, написанный из его окна в Гавре: солнце в тумане и на первом плане несколько виднеющихся мачт и корабль. "Меня спросили название этой картины для каталога, она действительно не могла сойти за вид Гавра. Я ответил: "Поставьте - "Впечатление". И действительно, это произведение было обозначено в каталоге "Впечатление. Восход солнца".

Комитет, в который входил Ренуар, наблюдал за развеской картин. Но членам комитета быстро надоела эта работа, и они фактически оставили одного Ренуара устраивать всю выставку. Одной из его основных задач было хоть как-то согласовать между собой эти совершенно разнохарактерные работы. Когда он не смог найти подходящего места для более или менее академической картины де Ниттиса, он просто изъял ее. Она была повешена, несомненно, по настоянию Дега, лишь спустя несколько дней после открытия выставки, когда, как жаловался Ниттис, на выставке уже побывали и критики, и первые посетители".

Открытие состоялось 15 апреля 1874 года. Выставка должна была продолжаться один месяц, открыта она была с десяти до шести и, что тоже было нововведением, - с восьми до десяти вечера. Входная плата составляла один франк, каталоги продавались по пятидесяти сантимов. Вначале выставка, видимо, хорошо посещалась, но публика ходила туда главным образом посмеяться. Кто-то пустил анекдот, что метод этих художников состоит в том, что пистолет заряжается несколькими тюбиками краски, после чего из него стреляют в холст и завершают работу над картиной подписью.

Критики были либо слишком суровы в своих отзывах, либо просто отказывались серьезно воспринимать выставку.

25 апреля в газете "Charivari" появилась статья, подписанная Луи Леруа, под заглавием "Выставка импрессионистов", подводящая итог позиции не только ее автора, но и широкой публики.

"О, это в самом деле был напряженный день, - писал критик, - когда я рискнул отправиться на первую выставку на бульваре Капуцинок в обществе господина Жозефа Винсента, художника-пейзажиста, ученика Бертена (академика), получавшего медали и награды при нескольких правительствах! Этот неосторожный пришел сюда, не подозревая ничего дурного; он думал увидеть живопись, какую можно видеть всюду, хорошую и плохую, скорее плохую, чем хорошую, но не покушающуюся на добрые художественные нравы, на культ формы и на уважение к старым мастерам. Ах, форма! Ах, мэтры! В них больше нет надобности. Мы все изменили, мой бедный друг. Первый удар Жозеф Винсент получил перед "Танцовщицей" г-на Ренуара. - Как жаль, - сказал он мне, - что художник, до некоторой степени владеющий цветом, так плохо рисует; ноги у его танцовщицы такие же пышные, как ее газовые юбочки. - По-моему, мы слишком строги к нему, - возразил я, - наоборот, рисунок очень лаконичен. Подумав, что я иронизирую, ученик Бертена пожал плечами и даже не потрудился ответить. Тогда, прикинувшись простачком, я незаметно подтолкнул его к картине Писсарро "Вспаханное поле". При виде этого поразительного пейзажа добряк подумал, что стекла его очков запотели. Тщательно протерев их, он снова водрузил их на нос. - Помилуй Бог! - воскликнул он. - Да что же это такое? - Как видите... Белый иней на глубоко вспаханных бороздах. - Борозды? Иней?.. Но ведь это же поскребки с палитры, брошенные на грязный холст. Тут ничего не разберешь, где начало, где конец, где верх, где низ, где перед, где зад. - Пожалуй... но зато есть впечатление. - Ну и странное же впечатление! О!.. А что это? - "Фруктовый сад" г-на Сислея. Обращаю ваше внимание на деревцо справа: оно веселое, но впечатление... - Да отвяжитесь вы от меня с вашим впечатлением... Это полотно ни то ни се, оно не только не закончено, но даже не начато. Но вот еще "Вид Мелюна" господина Руара. Вы посмотрите только на эту воду... Тень на переднем плане, например, поистине смехотворна. - Это вас удивляет вибрация тона. - Назовите это мазней, и я скорей пойму вас. Ах, Коро, Коро, какие преступления совершаются твоим именем! Это ты ввел в моду эту небрежную фактуру, эти расплывчатые мазки, эти грязные нашлепки, против которых в течение тридцати лет восставали любители искусства и примирились с ними только потому, что их принудило твое спокойное упорство. Капля воды еще раз сточила камень. Бедняга рассуждал довольно миролюбиво, и ничто не давало мне повода предполагать, что посещение этой выставки, от которой волосы встают дыбом, закончится несчастным случаем. Он даже без особых потрясений перенес "Лодки, покидающие порт" Клода Моне, может быть, потому, что я оторвал его от опасного созерцания этой картины прежде, чем маленькие фигуры на переднем плане успели произвести на него впечатление. К несчастью, я был достаточно неосмотрителен и слишком долго оставил его перед "Бульваром Капуцинок" того же автора. Остановившись, Жозеф Винсент принялся злорадно хихикать. - Ха! Ха! Ну, не блестящая ли штука!.. Вот где впечатление, или я ни черта не смыслю... Но не откажите в любезности объяснить мне, что означают эти бесчисленные длинные и черные мазки в нижней части картины, уж не лизал ли кто ее языком? - Да это же гуляющие, - ответил я. - По-вашему, я тоже так выгляжу, когда гуляю по Бульвару Капуцинок?.. Гром и молния! Вы что, в конце концов, смеетесь надо мной?! - Уверяю вас, господин Винсент... - Такие пятна получаются, когда картины пишут тем же способом, каким красят под мрамор водоемы: пиф, паф, бац, шлеп! Куда мазок лег, там пусть и остается!.. Неслыханно, чудовищно! Меня, пожалуй, хватит удар! Я попытался успокоить его, показав ему "Канал Сен-Дени" господина Лепина и "Холм Монмартра" господина А.Оттена, картины, достаточно тонкие по цвету, но судьба решила иначе. Когда он проходил, "Капуста" господина Писсарро привлекла его внимание и из красного он стал пунцовым. - Это капуста, - сказал я ему мягким, успокаивающим голосом. - Ах, несчастные кочаны, да ведь это карикатура! Клянусь никогда в жизни больше не есть капусты! - Но ведь капуста не виновата, если художник... - Замолчите, или случится несчастье! Внезапно он издал громкий крик, заметив пейзаж "Дом повешенного" господина Поля Сезанна. Великолепная фактура этой небольшой "жемчужины" довершила дело, начатое "Бульваром Капуцинок". Папаша Винсент впал в бредовое состояние! Вначале его помешательство было тихим; встав на точку зрения импрессионистов, он начал все рассматривать с их позиций. - Буден не без таланта, - заметил он перед сценой на пляже, принадлежащей кисти этого художника, - но почему он так возится со своими маринами? - Вы находите его картину чересчур законченной? - Несомненно! Вот взгляните - мадемуазель Моризо! Эту юную даму не интересует изображение мелких деталей. Когда она пишет руку, то делает ровно столько длинных мазков, сколько на ней пальцев, и дело с концом. Дураки, которые с мелочной придирчивостью требуют, чтобы рука была нарисована, ни черта не понимают в импрессионизме, и великий Мане выгнал бы их из своей республики. - Значит, господин Ренуар идет по правильному пути. В его "Жнецах" нет ничего лишнего. Я бы даже сказал, что его фигуры... - ...слишком закончены. - Ах, господин Винсент! Да посмотрите же на эти три полоски краски, которые должны изображать человека среди пшеницы! - Две из них лишние, одной было бы достаточно. Я кинул взгляд на ученика Бертена, цвет лица у него становился багрово-красным. Катастрофа казалась мне неизбежной, и господину Моне суждено было нанести последний удар. - Ага, вот он! Вот он! - вскричал он перед номером девяносто восемь. - Я узнаю его, любимца папаши Винсента! Что изображает эта картина? Взгляните в каталог. - "Впечатление. Восход солнца". - Впечатление - так я и думал. Я только что говорил сам себе, что раз я нахожусь под впечатлением, то должно же в ней быть заложено какое-то впечатление... а что за свобода, что за мягкость исполнения! Обои в первоначальной стадии обработки более закончены, чем этот морской пейзаж... Напрасно пытался я вернуть ему угасающий рассудок... Ужасное чаровало его. "Прачки" господина Дега, такие неумытые, вызвали у него вопли восхищения. Даже сам Сислей показался ему тщательным и отделанным. Не желая раздражать его и стремясь поддакивать ему, я нашел кое-что сносное среди импрессионистических картин и признал без особого труда, что хлеб, виноград и стул в "Завтраке" господина Моне - хорошие образцы живописи. Но он отверг эти уступки. - Нет! Нет! - кричал он. - Моне здесь слаб! Он уступает ложным богам Мейссонье. Слишком закончено. Слишком закончено! Говорите со мной о "Новой Олимпии"! Вот это действительно хорошо сделано! Увы, пойдите и взгляните на нее! Сложенная пополам женщина, с которой негритянка стягивает последнее покрывало, чтобы предложить ее во всем ее безобразии очарованному взгляду какой-то коричневой куклы. Вы помните "Олимпию" господина Мане? Ведь это был шедевр рисунка, точности и законченности по сравнению с картиной господина Сезанна. В конце концов чаша переполнилась. Классический череп господина Винсента, атакованный со слишком многих сторон, разлетелся вдребезги. Он остановился перед сторожем, который охраняет все эти сокровища, и, приняв его за портрет, начал специально для меня настойчиво критиковать его. - Достаточно ли он безобразен? - заметил Винсент, пожимая плечами. - Спереди у него есть два глаза... и нос... и даже рот! Импрессионисты не стали бы заниматься такими деталями. Из всех излишеств, которые нагромоздил здесь художник, господин Моне сделал бы двадцать сторожей. - Проходите-ка дальше, - сказал "портрет". - Вы слышите - он даже разговаривает! Дурак, который намалевал его, наверно, потратил на него массу времени! И для того, чтобы придать надлежащую серьезность своей эстетической теории, папаша Винсент начал отплясывать танец скальпов перед ошеломленным сторожем, выкрикивая сдавленным голосом: - Хи-хо! Я - ходячее впечатление, я - мстящий шпатель, я - "Бульвар Капуцинок" Моне, я - "Дом повешенного" и "Новая Олимпия" Сезанна. Хи-хо!.. Хи-хо!"

Эта статья наделала много шуму. Де Ниттис писал из Лондона своему другу в Италию, чтобы успокоить его поповоду репортажа Луи Леруа: "Я тебе повторяю, что не видел выставки и не получал письма Дега... Однако могу тебе сказать, что, несмотря ни на что, достаточно было картин Дега, одного рисунка Бракмона (sic!) и одного портрета мадемуазель Моризо - вещи, которые я видел, чтобы оправдать франк входной платы, не говоря уже о Писсарро, Моне и Сислее, пейзажистах очень сильных и очень интересных. На них нападают, и не без основания, так как они все очень похожи друг на друга (все находятся в зависимости от Мане) и порой у них отсутствует форма, настолько сильно их стремление дать просто правдивый набросок. Такова отличительная черта этой школы, но это не значит, что их можно подвергнуть суровой критике, не дав себе труда изучить их".

Несомненно встревоженная появившимся отчетом о выставке, мать Берты Моризо обратилась к Гишару, прежнему учителю своей дочери, другу Коро, с просьбой посмотреть картины на выставке и сообщить ей свое мнение. Ответ не замедлил прийти. "Я видел залы Надара, - писал ей этот славный человек, - и хочу немедленно поделиться с вами моим искренним впечатлением. Когда я вошел туда, уважаемая госпожа, у меня сжалось сердце при виде произведений вашей дочери в этом убийственном окружении. Я сказал себе: "Нельзя безнаказанно жить вместе с сумасшедшими. Мане был прав, когда противился тому, чтобы она выставлялась. Изучая и честно анализируя выставленные работы, можно, конечно, найти там и сям великолепные куски, но все в целом выглядит сумасбродством". Затем как художник и друг, Гишар советовал, чтобы Берта Моризо решительно порвала с этой "так называемой школой будущего".

Молодая художница не сделала этого, но оказалось, что Дюре и Мане действительно были правы, не советуя устраивать отдельную выставку. В тот самый момент, когда Дюран-Рюэль был не в силах помочь им и когда финансовый успех был еще более важен, чем моральный, группа не получила ничего, кроме насмешек. Их мало утешало, что дела Мане в Салоне шли немногим лучше и жюри отвергло две из трех представленных им картин, оставив только "Железную дорогу" и одну акварель. Но, что еще хуже, критики не преминули установить связь Мане с группой, несмотря на все его усилия доказать свою непричастность к ней.

Едва ли результат был бы иным, если бы он выставлялся вместе со своими друзьями. Американский критик, еще раз путая Мане с Моне, даже сообщал читателям "Appleton's Journal", что на "этой чрезвычайно комической выставке, устроенной "Анонимным обществом художников и скульпторов", автор "страшной мазни" в Салоне под названием "Железная дорога", изображающей молодую девушку и ребенка, "по-видимому, вырезанных из жести", показал также две картины - "Завтрак" и "Бульвар Капуцинок". Он добавлял, что это была "самая абсурдная пачкотня из всей смехотворной коллекции нелепостей".

Избежав путаницы в именах, Жюль Кларети, один из наиболее известных критиков парижского Салона, не преминул заметить: "Господин Мане принадлежит к тем, кто считает, что в живописи можно и должно удовлетворяться "впечатлением". Мы видели выставку этих импрессионистов на бульваре Капуцинок, у Надара. Господин Моне - более непреклонный, чем Мане, - Писсарро, мадемуазель моризо и прочие, видимо, объявили войну красоте".

"Выставка идет хорошо, - сообщал Писсарро в начале мая Дюре. - Это успех. Критика нас поносит и обвиняет в отсутствии знаний. Я возвращаюсь к моим занятиям, что более существенно, чем читать все это. У них ничему не научишься".

После закрытия выставки Сезанн внезапно уехал в Экс, а Сислей снова отправился в Англию. Писсарро возвратился в Понтуаз, где получил длинное письмо от Дюре, который, опасаясь, что художник падает духом, пытался подытожить события. "Вы сумели спустя длительное время приобрести публику, состоящую из избранных любителей искусства, но это не те богатые покровители, что платят высокие цены. В этом небольшом кругу вы найдете покупателей, которые могут платить три, четыре или шесть сотен франков. Боюсь, что вам придется ждать много лет, прежде чем попасть туда, где легко брать за работы по 1500 и 2000 франков. Коро дожил до семидесяти пяти лет, прежде чем картины его начали цениться по 1000 франков. Публика не любит, не понимает хорошей живописи, - медаль выдана Жерому, Коро не получил ничего. Людей, которые понимают суть дела и презрительно относятся к насмешкам и осуждению, очень немного, и очень немногие из них - миллионеры. Но это не значит, что вы должны падать духом. В конце концов можно достичь всего, даже славы и денег, а пока компенсируйте себя за пренебрежение глупцов признанием знатоков и друзей".

Но практическая ценность этого мнения равнялась нулю, и после выставки нашлось немного людей, готовых истратить хотя бы триста франков на картину Писсарро. "Нельзя описать словами все, что я пережил, - писал спустя несколько лет художник своему другу. - То, что я переживаю в данный момент, - ужасно. Это гораздо хуже, чем когда я был молод, полон энергии и пыла, так как я убежден сейчас, что окончательно потерян для будущего. И все же мне кажется, что я бы не колебался, и, если бы пришлось все начинать сначала, я бы снова последовал тем же путем".

Читать дальше >>